Scotland Story

Нашёл в закромах прекрасное. Это рассказ, который я написал в 11 лет.

Сегодня шотландский мужчина решил прогуляться по лесу. Он встал с кровати, надел килт и отправился в путь. По пути он взял волынку со старого, побелённого стула, на котором прыгал и дурачился ещё его дедушка. Это был какой-то особенный, не похожий на другие стул. Всё в нём было иначе кроме одного — у него есть спинка и ножки, как и у всех остальных.
Его папа, когда он был жив, говорил: «Это непростой стул...он сделан по заказу гоблинов, тех, кто живёт в лесу! Это воистину волшебный стул! Тебе тоже когда-нибудь придётся сделать такой». И вот время пришло. Нужно отправиться в лес, забрести в самую волосатую чащу,положить на пенёк голову копчёного лосося и сыграть самую тайную песню наволынке.
«Время пришло» — постоянно повторял себе мужчина, идя по лесу. Он был очень взволнован, ведь ему же не каждый день приходилось встречаться с гоблинами. Честно говоря, ему вообще не приходилось встречаться с гоблинами.
Время уже близилось к ночи... мужчина решил разложить палатку и разжечь костёр.
Засыпая у костра, он обжёгся, и пол ночи орал от боли, пока его не начали кушать дикие звери.
Больше он уже никогда не сходил в лес. Больше он уже никуда, никогда из леса не сходил.
Потому что он стал гоблином. Маленьким, зеленокурым, мерзким гоблином, которые умеют делать волшебные стулья... да и не только стулья.

Leaving New York - from R.E.M. Live

Нестройное (черновик)

Несомая на руках ветра,
Отчего не пускаешь стоять у своих корней?
Ты в силах надломить душу до основания
Лёгким касанием, неосторожным, скромным и кротким движением
губ, ресниц и бровей.
Но ты не ступаешь ни шагу
В сторону весны,
Ты не чаешь тайных начал.


А ведь мы так с тобой так бывали близки
В единении с природой бессильно падши обнимая,
Руками к себе приближая то, что легче воздуха, легче души,
То, что мы нашей любовью звали.


Поблизости, на прибрежной полосе твоего города ныне я нахожусь,
В вихре душевной истины держусь, инкогнито сохраня.
И нет средь нас ни просто поцелуя, ни намёка на внимание в глазах,
Опустошён мой письменный стол, промокли волосы мои,
И ломит ноги, стеснена душа,
К вечеру вспоминая былое и робко дыша,
Пребывая в дымке кофейной немоты,
Мы одинаково рецессивны до глубины души.


Должно быть, всё это всего лишь
Драма взысканий с моей стороны,
Драма касаний по ту сторону весны.

Прошлое отступает

Здравствуйте, наделённые зёрнами духа.
Как шло это лето?
Короткие промежутки времени мы измеряли файф-о-клоками, дни — ночными флэшбэками.
Дивного было много, много было дивного, сначала выделю
вечерящий чай
вечереющий чай
вечерений чай
вечний чай
вечеральный чай
веч-чай
вечерушний чай
вечарующий чай
вечероидный чай (к нему прилагался астено-вечеричний чай)
вечерничный чай
вечёрный чай
вечеревальный чай (наша комнатушка получила статус вечеревальни)
вечерчение

А в последний день прибывания Эстонии сие прекрасное действие было названо просто «вечерний чай», после чего всем стало понятно, что всё, апокалипсис наступил, завтра уезжаем.

Солянка в Эстонии называется Селянкой.

Неумолимо блистательная Мария-Анна устраивала нам изумительные киносеансы и даже один раз провела свежий, информативный лекторий по нарратологии.

Из показанных кинолент особо отмечу
1) «Dead Poets Society».
Первое, что мы захотели узреть в картине — разогревающий наши души мотив «защиты наших цветов». Поясняю: у некоторых забугорных учебных заведений в символику входит не только герб, но и особенные сакральные цвета. Наш Лицей это хоть и место со значительно более свободной, раскрепощённой системой, но по духу он близок (soulmate) к тем зарубежным заведениям. Хоть у нас официально и нет собственных цветов (а жалко), но мотив защиты, продвижения и представления оных для наз близок. К сожалению, мы этого там почти не увидели, зато там есть много другого замечательного. Фильм начинается с того, как в престижный американский колледж с вековыми традициями врывается преподавать крышесносяще дико крутанский учитель, просящий называть себя не иначе как «О, капитан мой, капитан». Естественно, тут же открывается клуб его любителей и сторонников под названием «общество мёртвых поэтов», и тут начинается интересное..
2) «Ночь на Земле».
Вечерящие дух короткие новеллы о буйной жизни разных таксистов. «Видели ночь, катались всю ночь до утра». Непрерывно курящая девушка-таксист, мечтающая стать автомехаником, и отказывающаяся стать кинозвездой, очаровывает вкрай.

Спасибо, спасибо превеликое Марие-Анне.

У нас была история математики, криптография, экономическая теория, философия науки, логика и языкознание, прикладная лингвистика, полевая лингвистика, семинар по детской речи, астрономия, эстонский язык, раннее христианство, фольклористика, физика, английский язык, математика, русский язык и может быть что-то ещё, что я запамятовал.

Я стал первым учеником великого Д.Б., чем и горжусь, чтоб я щупал и садил.

Познакомился со многими кайфушными людьми.

В общем, все кусочки паззла сложились на свои места.

Теперь можно совершить небольшую ретроспекцию и рассказать о том, что было до августа, до Эстонии.

В июле я занимался физикой в Физическом Лагере, да так успешно, что получил значок «Лучший теоретик» за самое большое кол-во решенных задач.
В июне я был медбратом в детском оздоровительном лагере «Чайка».
Во время Урагана переродился.
Июнь был даосским, июль — не очень прикольным из-за того, что нескем было поговорить.

Всеми силами пытался, чтобы мозг мой в бездействии не атрофировался, и поэтому в июне каждый день занимался химией, в июле физикой, а в августе математикой.

Итого: лето прошло качественно, да так, что остаётся лишь жалеть, что оно уже перешло в отступающее прошлое.

Сияющий город

Минск это светлый надобраз, место, озарённое сиянием дао.

Когда перед глазами открывается Минск, сознание своевольно начинает играть некую томную музыку разума и в этот момент наступает умиротворение. Минск — город единения с окружающим, мудрой наивности, окончательного созерцания. Минск пробуждает из глубин души чувство спокойствия, даже первородного порядка. Когда мне не хватает цельности, я думаю о Минске и подобные мысли сразу же придают мне нужной цельности, целостности.

Минск это очень советский город — здесь люди деловиты и головы их не затуманены гламуром. Здесь нет места декаденству, снобисткому эстетству и разной грязи, да шелухе. Этот город просто светящимся градом обрушивается на тебя чистыми и незыблимыми, сакральными вещами — трудом, страданиями, да и, в конце-концов, счастьем. После общения с Минском ты впитываешь в себя стопроцентную квинтэссенцию всего вышеперечисленного.

Минск это город простоты. Он сияюшь и достоен восхищения. На него один раз посмотришь и навсегда поймёшь — он хороший! Минск это одно из тех мест, где я бы хотел испытывать подлинное счастье.

То, что просит, чтобы ты улыбнулся

Когда человек оставляет сообщение в таком особенно красивом, очень милом и почти эпистолярном стиле — маленькими буквами, небрежно, небольшими строчками, в столбик, как будто это стихи, со всякими несусветными глупостями и парадоксами, но не стих, а письмо. Такие письма настолько сияющи, невинны и достойны удивления, что очень просят твоей улыбки. Это настоящее.

Театр дождей

Оглядываешь свежую Прагу и перед взглядом твоим всё эпичнеет и эпичнеет. Выстраивается в сознании многомерное устройство города. Расстелается словно бы бесконечная, стремящаяся в даль фантасмогория цветов и.. транспорт-транспорт-транспорт.

До чего удивляет это мгновенное окутывание, слияние, погружение, созерцание, впитывание и вдувание ветром тебе в голову многокиллометрового пространства встреченного только что города! Хочется позволить себе рухнуть о землю и лёжа вглядываться в небо.

На миг становишься мёртвым безвоздушным пространством — чёрной дырой, втягивающей в себя духовную атмосферу красивейшего на свете города.

Это как встреча с новым другом, обещающим стать лучшим. Сначала робкие рукопожатия, вступительное общение, а потом с каждым разом всё большее и большее.

В таком городе ощущаешь объединение его и себя прежде всего как объединение метафизических единиц. Им восхищаешься — он кумир от Бога. В таком соединении приобретаешь свои самые нестандартные и ключевые черты.

«Пылились сны на полках деревянных, гуляли мысли среди трав степных...»

Роясь по закромам бездонного первородного хаоса своей небольшой квартирки, я откопал одну значимую для меня вещь — мою первую публикацию. Опубликовался я в своё время в «Музах на Фонтанке», сборнике, посвящённом юношескому творчеству и принадлежащим Дворцу Пионеров, в один из кружков которого я тогда ходил. Это был литературный клуб «Дерзание». На момент публикации мне было 13 лет. Надеясь сохранить эту частичку моей жизни хотя бы как приятное воспоминание, публикую это дело здесь.

Танец друидов над крышей мира

Режущий, рвущий крик младенца обшарпывал крышу. А все, кто был на крыше и не знали о чём кричит дитя. На крыше было видно всё...
Всё, нет, почти всё — чаянья и души, то туда, то сюда разлетались роковые личности, всё летело, кружилось, пустота наполнялась, а дух мира рос и рассыпался.
Тут, на этой крыше, жила вся магия и шли все поезда. И только срывающийся крик младенца сбрасывал всё с маршрута.
Друиды, хранители природы и жители этой крыши, Крыши Мира, стояли и рассуждали. На крыше мира время текло великолепно — в секунду вечер сменялся на закат, а тот на рассвет, сменялись времена года и дня в бесконечном красочном цикле... Уже сотня великих прозрений о природе младенческого крика друидами были отвергнуты, но тут... наконец-то они поняли.
Друиды, тёмные и светлые, встали в круг и совершили сильнейшее. Круговорот времени над крышей мира резко приостановился. Казалось, что вечер, на котором приостановился ход времени, это и есть совершенное естество живого. После таких вечеров ещё долго тянется спокойное, лёгкое и красивое кофейное чувство в висках. Друиды танцевали. Танцевали так, что поднялась к небу только что зачатая младенческая душа. Младенец искал душу, крича, звал её — и вот она родилась. Это был Танец Друидов над Крышей Мира.

Дзуйхицу (кивок японцам)

***
Маленький цветок лежит в пыли. Ему бы понять, почему там, на осеннем асфальте догорает его душа.

***
Вот вы верите или не верите — а самое душевное в природе — это старые листья.

***
Как тихо за окном падают листья... А ведь если остановится, оглянуться, посмотреть ввысь, на окна своих бывших домов, то можно узнать, что куски мозаики наконец упали на свои места.

То, что вызывает лёгкую грусть

Yeah, I’ll tell You something, I think You’ll understand...

Здорово, хоть и немного пронзительно-высоко грустно, но тем не менее весьма выразительно, иронично, глубинно правильно одевать костюм, в котором каждая вещь, начиная от носков и заканчивая шапкой, окрашены в разные оттенки цвета шоколада, учитывая что этот цвет — единственный, который на дух не переносит твой нелюбимый отец. Воистину — «всё печальное — красиво, всё красивое — печально». Когда надеваешь такой костюм, пробуждается острейшее и весьма дерзкое желание встретится с ним так за чашечкой кофе.

Провожаешь знакомую до дома, разговариваешь, она не даёт тебе уйти в свою, нужную тебе сторону, говорит, что без тебя ей очень скучно, что ты единственный, кто достаточно умён, чтобы говорить с ней, и что она ну никак не может пойти в твою сторону. Прогуливаешься с ней до её дома на протяжении получаса, поскольку ты одет довольно легко, ты уже «слегка» подокочениваешь, а у самого входа в её квартиру оказывается, что её бабушка неожиданно сильно заболела и поэтому тебе лучше к ней не идти. На прощание вы с ней обнимаетесь и целуетесь. Согреваешься хоть капельку. Когда идёшь обратно по той же тропе, то грустно и обиженно поглядываешь на асфальт. В этот момент солнце уходит отовсюду. А на Невском поглядываешь на вывески с рекламой глинтвейна за 120 рублей, что ещё больше заставляет почувствовать себя озябшим.

Желание бороться, заниматься наукой и некоторую грусть вызывает то обстоятельство, что если мы не победим рак в ближайшее время, то рак по очереди смертельно поразит каждого, кто входит в наш прекрасный круг.

Тому, кто взлетит

Тот, кто ворвётся, встрепетнётся, взлетит,
Откроющий испытаний сияние,
Поймущий, что чувство смерти ему даже понравилось бы,
Прошу, найди единение с подобными
В этом прозрачном, как лунный свет, городе.
Просеки Путь сквозь вселенную,
Для которой жизнь твоя скоротечна, малозначима.
Озари её предвечной творения искрой,
Сблизь с человеком, улучши вселенную.

Если упадёшь на одну планету,
Пригодится стремящееся потоком вперёд
ослепительно бледное сияние души твоей,
Свет любви-милосердия, высоты чувств,
самокопания, мгновенной смерти.

Если схватишься за другую планету,
Пригодится способность твоя
обустраивать сады, площадки, дома.
Твоё многообразие, впрочем, узнаваемое,
отцовское внимание к прирученным детям.

Будь и найди! Улучшай! И ко мне прилетай!

Моя последняя любовь

Вижу идущую со мной в одном направлении девушку, она вся словно любима тем, что окружает её, каждой молекулой в радиусе нескольких километров от её тела, ветер развевает её свежие волосы, сердцу моему навевая непрерывное чувственное эхо, звучащее как «вся любимая». А грудь её, как две капли, взглянешь — вот-вот упадут, увезти бы её на такси, а то чую — сейчас украдут. И один, самый первый и по совместительству самый последний взгляд на неё, представляется не иначе, как мгновение, переживаемое как вечность, мгновечность.
И вот начинается клятва-исповедь, я уже как бы разговариваю с ней.
И откуда же Ты такая взялась, вся любимая? Взглянешь на тебя, всю любимую, и хочется быть невменяемым, втебяемым. Сразу же ожидаешь очень личных и судьбообразующих, взаимно приятных шептаний по телефону, сшёпток. Сразу представляешь, как рассчастливишься с Тобой в далёком отсюда месте, танцуя душеплясы с Тобой в паре, наслаждаясь тем, как Ты ведёшь себя по жизни, твоим образом мысли, мыслеповедением. Будем приходить в катарсис, во время нахождения рядом, порой неосознанно писать друг другу от руки многостраничные верлибры, а порой ронять слова, как сад — листву, едва-едва. Пусть даже Ты можешь быть не настолько легкочуственна, как хотелось бы, всё равно буду я поражать твоё сердце, а ощущения, сотворённые мной для Тебя, навсегда войдут в Твою психотеку. Клянусь, что не буду иссушать Тебя лживьём.
Конец. Ангел пропадает из виду. Прощай, вся любимая! Ощущение прерваности нужной, правильной цепочки событий. Нет, не сложилось — и не сложится, к сожалению, наверное уже никогда. Остановливаюсь, оглядываюсь на часы — мне срочно нужно по делам в другое место. Только что думал, что полюблю, а оказалось, что не смогу. Слишком эфемерной оказалась моя исповедь-клятва... И так — каждое утро.

Post Scriptum. Неологизмы, кроме слова мыслеповедение, взяты отсюда http://www.emory.edu/INTELNET/dar0.html
Слово мыслеповедение родилось у меня само. Слово «рассчастливиться» предположительно придумал Достоевский.

Полётный лотос (для ангела или просто пилота)

«Я люблю чай без сахара и без тебя!».

То, что вызывает скорбь

Когда заходишь в православный храм, чуешь атмосферу скорби, мести, горя, увядания, и погружаешься в эту атмосферу вплоть до ощущения подавленности.

Одна из моих любимых книг — «Соло на ундервуде, соло на IBM» Довлатова.

Мне не нравится журналисткая поэтика текстов Довлатова. Мне не достаёт в его текстах особенно удивляющих меня художественных образов. Мне не нравится личность Довлатова. В одной из своих первых записок он описывал, как идёт к мусорному баку и недойдя до бака кладёт мусор на асфальт. Я бы так не поступил. А если бы поступил, то не писал бы об этом. А для Довлатова такое как будто в порядке вещей. Мне не нравятся описания того, как Довлатов выпивает с друзьями. Но это всего лишь потому, что у меня другое отношение к жизни.

Несмотря на все эти «не нравится» записки Довлатова — одна из моих любимых книг. Я знаю её почти наизусть. В ней есть один очень важный для меня художественный образ — образ писательской и, в целом, творческой жизни того времени. Этот образ создаёт особенную атмосферу, которая окупает всеразличные «не нравится».

Книга состоит из ряда коротких, запоминающихся житейских историй. Книга забавная. Например, Довлатов пишет про своего брата, что тот быстро делал сногсшибательную карьеру, но.. лучше всего у него это получалось в тюрьме. Тем не менее эта книга — обида для многих её персонажей. В ней в ход пускается самое сильное оружие против личности — ирония. После её выхода в свет Довлатов перессорился со многими людьми, ставшими персонажами данной книги.

Искусство ли эта книга? Отвечу честно — не знаю. Но точно не подделка. Я часто с наслаждением перечитываю эту книгу. Наверное, поэтому я о ней и написал.

P.S. Как Вы могли бы догадаться, это моё школьное сочинение по литературе.

Записка. Сродни самолюбованию.

То, что навевает грусть

Я лежу, усыпанный ветками вербы, на тёмнорозовом одеяле, в пространстве с удивительным и чуть забавным освещением, в двухэтажной одухотворенной и величественной комнате, в здании, выполненном в духе античного времени. Я достаточно нелегко переживаю то, что было недавно, кошка замечает легкие всхлипы и отдышины идущие из моего рта. Кошка посмотрела на меня с грустью, я рассмеялся, она решила, что я её обманываю, и мне не плохо. Отвернулась. Чую, мы с ней вдвоём грустим. Только поди возрази этой печали.

Чернила дао

«Любимая, губы твои так сухи и так пряны,
Обветрены вьюгой и знойною пылью дорог,
Ты думала, я тебя звать без надежды устану
И вдруг перестану. Но, видишь, я все же не смог.

Я имя твое сохранил, как великую тайну,
Как слово, что стало запретным — не произнести,
Но зимнее солнце его на окошке случайно
Лучом осветив, разыскало тебя на пути.

И вот ты стоишь у дверей незнакомкою строгой.
Мы оба не знаем, что будет еще впереди,
Но стоит ли ждать и молчать прямо здесь у порога
Так долго, любимая? Холоден воздух. Входи».

©

Хотел написать в графу «Где вы сейчас», но не вместилось. Страна «Моя электрокардиограмма», место жительства «Интеграл по контуру». Электрокардиограмма.. если попросту, то это график сердечного ритма. Интеграл это вся площадь вне графика, вне кривой.

Неужели моя жизнь это всего лишь обелённая гладь, по которой выверено текут красные чернила времени? Если всё таким образом упрощать и упрощать, то моя жизнь похожа на электрон. А что может случиться с электроном? Он либо есть, либо его нет. Человеку по нраву упрощать, но жизни-то по нраву развивать, углублять, подвергать испытаниям то, что происходит. Это (то, что по нраву жизни) называется естественным ходом всех вещей, это именуется дао. Согласно дао ты можешь прожить жизнь показав наивысший дэ — пройти опытный путь и прославиться, многого достигнув. «Создавать и не присваивать, творить и не хвалится, являясь старшим, не повелевать — вот что называется глубочайшим дэ» (Дао Дэ Дцин).

Следовать дэ значит любить своё ремесло, в точности знать как следует достойно прожить каждый новый день. А ещё ты можешь, не противореча дао, прожить жизнь раскрывшись в своём эйдосе. Эйдос существа это его предназначение, ведущая роль, предначертание, сила, свойственная этому существу. Каждый человек на своём пути невольно воспроизводит свой эйдос. Именно в совершении своего эйдоса кроется творческая свобода человека, его негасимый пламень, талант, если угодно.

Счастье, оно в раскрытии своего эйдоса на полную катушку. Только во время совершения своего персонального эйдоса человек может изменить мир. Эйдос человека приближает его к соответствию с дао и дэ. Эйдос это определенная для каждого отдельного человека деятельность, активность, через которую он лучше всего показывает свою сущность.

Эти разъяснения всего лишь моё восприятие таких понятий, как дао, дэ и эйдос, и не стоит забывать, что я в этой теме скорее «нахватавшись», чем действительно знающий человек. Эти три понятия — приятные, радующие и удивляющие дополнения к жизни. Вместе они взаимодополняющи по отношению друг к другу, говоря на математическом языке, «комплементарны». И — мной замечено — чем больше таких дополнений к жизни, тем интересней и лучше живётся. На этом урок философии закончен. :)

Post Scriptum. У Ницще прочитал, что творческому человеку нужны хлеб и Цирцея (кровавая обольстительница). Воистину! :)

Возвращение в точку отсчёта

Здравствуй, грусть. Это я просто так, не издевательски.

Это всё, что я говорю, можно понять чувствами, и знаниями (немного).
Так, vers libre это вольный полёт мысли, как будто ты красишь дом, тянешься по лестнице — и вдруг лестница падает, и ты хватаешься за осеннюю трубу, с которой дождь течет — и ты, понимая, что сейчас тебе будет фигово — мнгновенно пишешь этой краской все свои мысли, вымалевываешь их — раз, раз — мнгновенно. А потом, лестница падает, а ты почему-то остаешься живой, держась за трубу. Ты видишь написанное...Это могли бы быть твои последние слова...Это и есть vers libre.
Или, как говорил Саади, «Когда душа научается читать, каждый лист каждого дерева становится Священным Писанием».

P.S. И если вы меня поняли, то можете читать дальше.